Mishmar.Info

 

     “отменить” агрессию было бы большой ошибкой, и не только из-за необходимости распределения вида по экологической нише. 

                                       Мысли по поводу книги Конрада Лоренца “Агрессия”

   Лоренц сказал, что:
Сознание, сознание вообще, а не только человеческое сознание, состоит из определенных “блоков”. Набор этих блоков сходен у всех тварей, которые имеют сознание! Эти “блоки поведения” похожи не только у животных с близкой анатомией мозга (млекопитающих, скажем), но и у животных со структурно различным мозгом, например, крыс и некоторых рыб. Конечно, сложность и “относительный размер” этих блоков у разных видов различны.

Эти блоки - сложные поведенческие блоки, а вовсе не элементарные побуждения, типа “голод”, “страх”, “тяга к противоположному полу” и пр. ; они сами содержат большой набор таких элементарных эмоций. Блоки эти наследуемые, у особи их изменить нельзя, и у вида тоже (без генной инженерии, во всяком случае), зато их можно переставлять, собирая новые комбинации, отодвигая некоторые свойства “в тень” и выпячивая другие, что и происходит при выведении новых пород домашних животных. И если для создания нового вида, даже с помощью искусственного отбора, требуется невообразимое время, то заметное изменение врожденных задатков и свойств без образования нового вида может произойти за время, вполне обозримое.
Сознание особи любого вида действует так, чтобы обеспечить процветание вида. Если особи данного вида не образуют коллективов, то алгоритм прост: “Каждый сам за себя, а естественный отбор - за всех”. Животное заботится только о себе, а весь остальной мир, включая и особей своего вида - или враги, или конкуренты, или пища. Другое дело коллективные виды, у них стремление с сохранению своего вида явно модифицирует поведение особи; в крайних случаях конфликта инстинкта самосохранения и выгоды для вида сознание может даже прямо диктовать поведение, вредное для конкретной особи, но полезное для вида; это примерно то, что обычно говорят о морали.
Есть четыре различных типа коллективного поведения:
  1. Первый тип носит условное название “mobing”, его особенность - все взаимодействие особей заключается только в том, что они держатся друг около друга. Они не дружат, не любят, и даже не общаются, а только все время находятся рядом с себе подобными. Примеры у Лоренца интересные, но он сам признается, что ему не вполне понятен эволюционный смысл мобинга. Вроде бы пищу одной особи такого вида легче найти в одиночку, но они все равно толпятся. Лоренц предполагает такой резон - у хищника при нападении на толпу особей “рассеивается внимание”, и из-за обилия возможностей он не знает, кого схватить.

 

  2. Второй вид коллективного поведения Лоренц назвал “сообщества без любви”. Особи таких видов не просто держатся вместе, но образуют тесные пары (обычно - самец и самка), помогающие друг другу, “ведущие общее хозяйство”, защищающие свою территорию и т. п. Но в этих сообществах действует аналог принципа Паули: особи стаи неотличимы друг от друга, отличаются только их позиции по отношению друг к другу; партнером может быть любая особь, исполняющая сейчас эту роль. Нет ни партнера, ни супруга, есть только местодержатели. Дело доходит до того, что супругу (о которой “дома” очень заботятся) могут отогнать от пищи, встретив “на нейтральной территории”. Это не забывчивость, просто Супруга - это утка, которая то-то и то-то мне делает, и с которой мы вместе владеем участком. Если данная особь утеряла атрибут “владения участком” (пусть временно) - это уже не Супруга. Селезень ее узнает, но не атрибутирует как Супругу потому, что с его точки зрения она теперь и не супруга. При возвращении пары на свой участок связь восстанавливается. А если на участке во время отсутствия Супруги появится другая утка, то иногда она может стать супругой, и когда придет прежняя местодержательница, ее прогонят. Селезень не изменяет, просто утки функционально неразличимы, и новая действительно становится Супругой.

  3. Сообщества с “партийной преданностью”. Таких больше всего у насекомых - муравьи, термиты и пр., но есть и у высших животных - у крыс, скажем. Одно крысиное сообщество - это потомки одной крысиной пары, хотя крысиных Адама и Еву могут отделять от порожденной ими стаи очень много поколений. Внутри стаи особь не отличает (не “не различает”, а именно “не отличает” - все различны и различимы, но все равно хороши, и особо отличать кого - то нет оснований) других особей, а дружит со всеми остальными сразу, и любит всех остальных сразу, и заботится обо всех остальных, не выделяя никого. Но другая стая - враг. И с любой особью из другой стаи будет драка не на жизнь, а на смерть. То есть стая, в представлении каждой крысы, единственная реальность, есть только Я и Стая; Стая как нечто единое и сверхценное (своя Стая) или единое и непримиримо, вечно враждебное (чужая Стая).

  4. И, наконец, сообщества человеческого типа (это - отнюдь не только человеческие сообщества), в котором особь крепко связана прежде всего с немногими, и через них - с осталбными; эти немногие - супруга, дети друзья, - уникальны именно как особи, и их место не может быть замещено другими. Затем - “вторая сольватная оболочка”, и далее по убывающей - семья, род, племя, а также друзья, соученики, земляки, соседи и т. д. 
Фальшивая монета часто блестит ярче. Перед тем, как перейти к следующим идеям этой отличной книги, просмотрел написанное. Впечатляющая конструкция, видна классическая спираль развития и прогресса, ведущая к созданию все более процветающих, заполняющих все новые экологические ниши видов. Внизу необщественные виды, где “невидимая рука” эволюции действует через эгоизм каждой особи, и каждая особь действует по системе “абы я здрув”, подчас не заботясь даже о безопасности потомства: были бы живы производители, а дети - там, откуда эти взялись, есть и другие. Затем протообщественные виды, “виды толпы”. Особь этого вида, взятая отдельно, мало отличается от особей - индивидуалистов, их тяга друг к другу сильна, но носит иррациональный характер, и соглашаясь с Лоренцем, что в группы их сбивает
 большая вероятность выживания, хочется рассматривать такое поведение как первую ступень к “настоящему” (чуть не написал - ”человеческому”) коллективу. Затем - “сообщества без любви”. Вот и появилась конструкция общества, это уже не толпа - но кроме голой схемы, плана еще ничего нет, план еще не “привязан к местности”, нет взаимодействия индивидуальности и общественного устройства. Далее - сообщества с “партийной преданностью”. Тут уже все почти как у нас. Появилось бесконечно близкое существо, преданность которому - навеки, для которого можно и жизнью пожертвовать. Невидимая рука эволюции наконец-то открыла себя, и начертала на мозге особи из такого сообщества: “люби своих и, если надо, положи живот за крыса своя!”. Но есть еще отличие от “настоящего общества”, оно в том, что близкое существо оказалось не особью, а квазисуществом, Стаей! 

“Но если  в стаю   сгрудились   малые, сдайся.   Враг, замри и ляг!
Стая -  рука   миллионно- палая, сжатая   в один  разящий   кулак!”

   Кроме того, истолковывает веления эволюции особь “партийного вида” еще узковато, как необходимость всеми силами способствовать процветанию только части вида - своей стаи.
   И, наконец, человеческое общество. “Какое чудо человек! Как благороден разумом! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям!” С одной стороны, дружба, привязанность и любовь наконец персонифицируются, а с другой стороны, мы любим всех human being, а не только своих близких. Это еще не везде и не совсем так, но так должно быть и будет, вначале в Америке, а потом, с ее помощью, повсюду, ибо так сказали Ешуа га-Ноцри, Boston Globe и Cambridge District Court.

   Красивая картина вырисовывается, прямо - таки произведение искусства. Но искусство лжет, а высокое искусство лжет красиво. Мне кажется, что такая картина - продукт алхимического мышления. Теоретической основой алхимии было представление о том, что понятиям, описывающим качества веществ, соответствуют реальные субстанции. Алхимики не понимали, что эти общие понятия - не более, чем наш метод описания реальности, коренящийся в нашем способе мышления и в нашем языке. Так, общему свойству “быть металлом” у алхимиков соответствует особая субстанция “металличность”. И то, что общему понятию «металл» реальные металлы не вполне соответствовали, интерпретировалось как разное содержание этой самой металличности в реальных металлах. В ртути металличности больше всего, потом идет золото и свинец. Отсюда методика получения важного с практической точки зрения материала - золота: выделить металличность (она имела название “филосовский камень”, чтобы непосвященным труднее было догадаться о сути дела) из ртути, откуда ее легче всего выделить ввиду ее высокой там концентрации, и “долить” ее до нужного уровня в свинец, после чего он и станет золотом; именно в свинец потому, что доливать меньше всего придется. Проблемы были только в технологии - как греть, чего добавлять и т. д., чтобы выделить оный филосовский камень из ртути. О трудностях осуществления трансмутации при его помощи алхимики думали мало, либо считая это легким делом, либо откладывая разработку новой теории до того времени, когда наметятся первые успехи в получении философского камня. Последнее было бы правильной тактикой, ибо этот камень являлся, как известно, также панацеей, то есть средством, излечивающим все болезни и бесконечно продолжающим жизнь и, таким образом, времени создать новую теорию вполне хватило бы.
  Нам сейчас кажется странной мысль о решении чисто гносеологически - лингвистических проблем при помощи перегонного куба. Но в эволюционной теории можно по-прежнему видеть многие черты алхимии. Построение некоторой логическую конструкции может, как и в случае алхимии, говорить вовсе не о том, “как все устроено на самом деле”, а о нашем способе укладывать материал. Но может говорить и о наличии закономерности, когда после нажатия кнопки “старт” результат уже воспоследует обязательно. В последнем случае действительно можно расположить все события вдоль одной линии, и считать сообщества предшествующие более примитивными, а последующие - более прогрессивными.
   Алхимики тоже были “эволюционистами”, все металлы, например, у них отличались лишь по своему содержанию металличности, и свинец был “недозолотом”. Сейчас не то что бы стали думать, что висмут, скажем, в меньшей степени «недозолото», чем считалось ранее, а просто такая постановка вопроса считается неуместной. А в философии и биологии - там все по-прежнему. Есть ли основания считать человеческий коллектив “прогрессивнее” и лучше крысиного? Лоренц не жалеет слов, чтобы выразить свое отрицательное отношение к “партийному сообществу”. Его легко понять - он не просто пережил нацистский режим в Германии, но и был искренним сторонником нацизма, воевал на восточном фронте и три года провёл в русском лагере для военнопленных. Как бывший узник Треблинки еврей - музыкант не может спокойно слышать часто игравшегося по трансляции в лагере неплохого, в сущности, композитора Вагнера (который, не исключено, и сам был бы его соседом на нарах, если бы родился лет на восемьдесят позже), так и Лоренц не может бесстрастно рассказывать о сообществе, своими чертами напоминающее ему его страну в те страшные двенадцать лет, и, что еще страшнее, его собственные заблуждения, в которых он со временем не просто повинился, но глубоко раскаялся.  
   Подойдем, однако, к делу без эмоций, с критерием Лоренца, по которому прогрессивное легко определить - оно побеждает. Что же, и человеческие сообщества, и крысиные стаи сталкивались с сильным противником, которому могли противопоставить только социальную организацию. При этом крысам приходилось хуже: враг неизменно стремился к полному уничтожению крыс, чего обычно не было у людей при столкновении примитивных сообществ Америки, Африки, Австралии, Крайнего Севера с европейцами. Но... человеческие сообщества не выдерживали столкновения, и обычно после краха социальной организации сокращались в численности или даже совсем исчезали и сами люди (африканские пигмеи, тасманийцы, юкагиры, амазонские, североамериканские племена, etc.), а крысы выжили и меньше их не стало, хотя самый жестокий конкистадор или поселенец не сделали соседям-дикарям и половины того, что делает каждый день человек крысам.
  Можно возразить, что пример некорректен, ибо люди архаичных обществ просто де “подтягивались” к передовым, присоединялись ко всему остальному человечеству, а крысы должны либо погибнуть, либо выжить, “в люди” их не возьмут. Возражение кажется веским, если не обращать внимания на факты. А они таковы: “присоединиться” - перестроить, усовершенствовать, модернизировать, а не разрушить свою социальную организацию - удалось только не слишком от современного отличающимся обществам, и примеров тут не так уж много, один из наиболее ярких - Япония. Даже для того, чтобы люди, испытавшие столкновение с качественно иным социумом, сохранились ценой полной адаптции к социальной организации более успешных пришельцев, нужна не слишком большая разница уровней социальной организации, хотя такое приспособление и не совсем то, что имелось в виду выше. Остальные же не “присоединяются”, а спиваются, попрошайничают, болеют и вымирают целыми племенами, и уж тут примеров - масса. Это многие племена Южной Австралии, от которых сейчас не осталось ни одного человека; племена Северной Австралии еще не совсем исчезли, но, несмотря на помощь и защиту правительства, понемногу исчезают (вымирают, а не ассимилируются). Это тасманицы, которые были все перебиты до последнего, а не ассимилированы, многие вымершие племена индейцев Калифорнии. Мы знаем, как живут наши северные народы - юкагиры, эвенки, ханты, ect., и даже несколько более благополучные якуты и чукчи: они спиваются и вымирают, а не “присоединяются”. Юкагиры, коряки и тофы уже практически вымерли. В лучшем случае только некоторое количество людей, лишь небольшой процент всего племени, ассимилируется, при этом чаще всего путем смешанных браков: поселенцы и завоеватели обычно приходят без достаточного количества женщин и берут себе в жены туземок (для крыс такой путь сосуществования с людьми вряд ли возможен).

                                                  Агрессия и структура

Агрессия - внутривидовая борьба, и Лоренц говорит о ее функциях: самку берет сильнейший и потомство наследует его силу, и особи данного вида распределяются по пространству экологической ниши и тем уменьшают внутривидовую конкуренцию. Для общественных видов последнее следствие агрессивного поведения - отталкивание - не кажется положительным: особям надо уметь быть вместе? Желательность (а не только необходимость) агрессии выясняется, когда начинаешь вместе с Лоренцем размышлять над “структурированием вида для уменьшения внутривидовой конкуренции”. Становится ясно: “отменить” агрессию было бы большой ошибкой, и не только из-за необходимости распределения вида по экологической нише. 

Действительно, роль агрессии в случае общественных видов осталась той же, что и у необщественных - преобразование вида из множества единиц в структуру, но понятие “структура” приобрело другое значение, чем просто “определенное пространственное распределение особей вида, отличное от случайного”. Похожи на газ отталкивающихся частиц необщественные виды; их структурирование означает возможно более равномерное распределение особей по доступному физическому объему экологической ниши. Поведение особей не коррелировано, и в “поведенческом пространстве” вектора поведения образуют довольно симметричную «поведенческую поверхность» в отрицательном квадранте. Виды с коллективным поведением типа “mobing” похожи на газ Ван-дер-Ваальса притягивающихся частиц - расстояние между особями при благоприятных обстоятельствах увеличивается, а при опасности стая “конденсируется” и расстояние становится минимальным. Сложная пространственная структура у этих видов не возникает, и поведенческая поверхность у них также cимметрична, разница между ней и поверхностью неколлективного вида лишь в том, что она расположена в положительном квадранте (притяжение). Виды типа “сообщества без любви” могут иметь сложную структуру в физическом пространстве (“территория гнезда”, “жизненное пространство особи” и пр.). Появляется социальная организация, усложняется, вытягивается вдоль осей и размещается во всех квадрантах поведенческая поверхность. Сложнее всех поведенческая поверхность видов с человекоподобным поведением.
Итак, агрессия нужна для структурирования любого вида, но если необщественные виды структурированы лишь в физическом пространстве, то общественные виды - еще в поведенческом пространстве. Разумеется, новые задачи требуют модификации прежних моделей поведения. Общественные виды агрессивны, но агрессия модифицировалась, появились “абсолютные запреты”. Конкретное содержание этих “абсолютных запретов” адекватно потенциальным возможностям особей данного вида, в результате уменьшается опасность агрессивного поведения при сохранении его структурообразующей роли. Агрессивность - лишь одно из проявлений единого поведенческого блока “прямого возаимодействия между особями”, нужного для структурирования вида. Дружба, любовь - другие составляющие этого поведенческого блока, вместе с агрессией, как это хорошо видно у всех человекоподобных видов. У видов структурно простых особи неагрессивны - и не привязаны друг к другу. Агрессия и дружба, любовь, ненависть - неразрывны. Пусть мы сложнее гусей, и работу нашей психики нелегко видеть столь же ясно, сколь Лоренц видит их психику, но нет оснований считать, что мы устроены иначе. Неприятие этого факта не отличается от “несогласия” с нашим происхождением от обезьяны.
Общим местом современного либерального мировоззрения является мысль о том, что величайшей угрозой человечеству стала присущая человеку агрессивность. Одни ее связывают с условиями, в которых вырос и воспитывался данный человек, другие считают ее присущей человеку как представителю вида Homo sapience, но обязанной своим происхождением условиям прошедших времен, и трактуют ее как атавизм. “Она еще была терпима - говорят они, - раньше, когда средства уничтожения были адекватны уровню этой агрессивности. В XX веке первые две мировые войны и геноцид, сопровождавший вторую, показал, что агрессивность стала угрозой существования человечества. Теперь, когда в руках у человека атомная бомба, возросшую угрозу трудно переоценить. Вот воспитать бы или вывести человека нового типа, неагрессивного”... 
О практической возможности “выведения” такого человека еще поговорим, но работа Лоренца показывает: успехи на этом пути грозят катастрофой, сравнимой с последствиями атомной войны. Никто из нас не захотел бы жить в обществе, составленном из таких “новых людей”, эмоционально оно нам было бы совершенно чуждо. Там нет ни привязанностей, ни верности, ни любви, царит всеобщее радушие равнодушия, и при этом люди вполне довольны собой и своей жизнью. Их девиз: “если не ты за себя, то кто же за тебя,” - а вторая половина максимы Тагора будет казаться им забавным атавизмом. Одного этого вполне достаточно, чтобы отвергнуть любые попытки таких изменений человечесокй психики, ибо успех означал бы по существу уничтожение рода человеческого, и замену людей существами биохимически нам близкими, но психически чуждыми. Однако это еще не исчерпывающий ответ на вопрос: “Что есть агрессия и нужна ли она нам?” ...

                                                                                                   Продолжение следует 

 

< Предыдущая		Следующая >