В августе 1991 года я, что называется, поверил в Россию.
Я приехал в Москву накануне путча и провел следующие дни на баррикадах, у Белого дома и на Садовой, где подсчитывал число погибших по кучкам мозгов на асфальте, а потом рассказывал о своих выкладках по Би-би-си.
«Блажен, кто посетил сей мир в его минутые роковые», и в те дни я был счастлив. Русские мальчики бросали у меня на глазах бутылки с бензином в боевые машины пехоты, а русские мужики стаскивали с постамента Железного Феликса, и у меня до сих пор хранится кусок ржавого троса, которым его тянули.
Но какие-то вещи не вписывались в блаженную картину демократической революции, и я по долгу службы отметил их в блокноте. Скажем, защитники Белого дома с тревогой ждали на баррикадах танки ГКЧП, а у касс зоопарка, как ни в чем не бывало, выстроились очереди обывателей. Потом я сообразил, что это совершенно нормально, поскольку в революциях всегда участвует ничтожное меньшинство населения. Наверное, большинство парижан тоже не участовало в штурме Бастилии, а занималось своими делами.
Я был одним из двух журналистов, которые присутствовали в гостинице «Россия» на поминках парней, погибших на Садовой. Один из погибших – Илья Кричевский - был евреем. Антисемитские реплики, периодически летевшие из зала, резанули мне ухо. Это были первые звоночки, которые не вписывались в атмосферу всеобщего революционного подъема, создавшуюся у меня в голове.
Известно, что произошло в России в последующие годы.
Я вспомнил о своих московских восторгах в связи со студенческими беспорядками, которые разразились в эти дни в Иране в связи с победой Махмуда Ахмадинежада. Один опрос показал накануне выборов, что победит не он, а его более умеренный соперник Хусейн Мусави, на которого ставили в Белом доме.
Администрация Обамы, очевидно, надеялась, что Мусави откажется от атомной бомбы и об Иране можно будет надолго забыть, а то он отвлекает от перестройки в Америке. Ну, Мусави, конечно, от бомбы не отказался бы, поскольку ядерные чаяния, похоже, разделяет большинство иранцев.
Неясно, как можно было строить надежды на опросе, проведенном в стране, где телефоны имеются далеко не у всех, а у кого они есть, по ним зачастую невозможно дозвониться. А имеются они не столько у декхан, сколько у образованной части городского населения, которая не в восторге от Ахмадинежада. Иными словами, опрос был по необходимости проведен некорректно.
Студенты, бушующие на улицах иранских городов, считают, что большинство населения думает так же, как они, и поэтому уверены, что результат выборов был сфальсифицирован. Скептики согласны, что выборы, скорее всего, были не вполне честные, но сомневаются, чтобы их сфальсифицировали настолько: Ахмадинежад как-никак получил в два раза больше голосов, чем его соперник.
Основатель мозгового треста «Стратфор» Джордж Фридман пишет, что на самом деле Ахмадинежад пользуется в Иране большой популярностью. Он оперирует понятиями мусульманского благочестия, которые близки большинству иранцев. На Западе указывают на экономическую разруху в Исламской республике, в которой два года назад стали продавать по карточкам бензин, хотя страна сидит на бочке с нефтью. На Западе удивляются, как народ Ирана мог проголосовать за человека, не обеспечившего ему экономический подъем.
Действительно, основоположник Хомейни с презрением говорил, что экономическая наука придумана «для ишаков», а его эпигон Ахмадинежад заявляет, что она есть орудие западного империализма, и молит Аллаха о том, чтобы тот уберег его от экономических знаний.
Но в мире, как ни странно, есть масса людей, для которых экономический прогресс - не самое главное в жизни. Главнее для них жить таким же укладом, как их деды и прадеды. Им не по душе модернизация, кто бы ее ни предлагал: покойный шах или Мусави. И большинство иранцев прощают Ахмадинежаду разруху и его экономическую дремучесть, потому что он благочестив, мыслит дедовскими категориями, клеймит «морально разложившихся» аятолл и печется о защите отечества.
Многие на Западе не отдают себе отчет в том, насколько травмированы были иранцы восьмилетней войной с Ираком, которая стоила им миллиона жизней и которую они проиграли. Иран – не Америка, и память о проигранной войне не обязательно роняет режим в глазах иранского народа. Она скорее укрепляет в нем надежду на то, что Иран, если угодно, поднимется с колен и снова сделается великой державой.
Поэтому ядерный проект Тегерана, о котором мечтали еще при шахе, весьма популярен в народе, и упования Обамы, что иранцев можно будет уговорить от него отказаться, построены на песке. Конечно, не все иранцы желают жить по старинке, и вот те, кто не желают, вышли сейчас на свои майданы. Обама, по крайней мере, мог бы выразить им свою солидарность, но он поначалу заявил, что нецелесообразно вмешиваться во внутренние дела Ирана.
«То есть вмешиваться во внутренние дела Израиля целесообразно, а в дела Исламской республики – нет?» - начали ехидничать критики справа. Обаму критиковала и часть левых, в пятницу обе палаты Конгресса приняли резолюции с осуждением репрессий, обрушившихся на демонстрантов в Тегеране, и Обама, наконец, к ним присоединился, хотя звучал ненавязчиво - как звучит всегда, когда он обращается не к своим, а к тиранам.
источник
| < Предыдущая | Следующая > |
|---|
