Mishmar.Info

    

  Этим действительно есть чем гордиться. Пять тысяч лет истории! Ни евреи, ни греки, ни даже китайцы и индусы не могут тягаться с ними. Правители и завоеватели приходили и уходили, а страна, выросшая на плодородных наносах великой реки, все стоит и стоит. У подножия пирамид скакали всадники Ашшурбанипала и Дария, маршировали гоплиты Александра Македонского и легионеры Цезаря, византийцы под знаком креста и арабы под зеленым знаменем Мухаммеда, турки Сулеймана Великолепного и французы Наполеона Бонапарта, катились танки Роммеля и пушки Монтгомери, — но следов их не осталось на вековых камнях. Ислам не поощряет гордыню, поэтому египетский писатель Махфуз, принимая Нобелевскую премию в 1988 году, говорил не о превосходстве своего народа над другими, но о его уникальности. Уникальны — да, с этим не поспоришь.

    Страна вступила — а скорее рванулась! — на путь индустриализации еще в первой половине XIX века — раньше, чем Япония. Под руководством паши Али Мухаммеда “французские советники знакомили египтян с европейской технологией, с новыми методами обработки земли... Его внук, Измаил, получивший образование во Франции, заявил: „Моя страна больше не в Африке, она — в Европе“. Он призвал тысячи иностранных специалистов — англичан, французов, итальянцев. Для них были построены целые кварталы в Каире и Александрии. Он не только активно поддерживал строительство Суэцкого канала, но создавал новые ирригационные системы, улучшал водоснабжение городов, сооружал мосты через Нил, учредил телеграфную и почтовую связь. Начали выходить газеты, появились писатели и драматурги, был выстроен прекрасный оперный театр”.

   В какой же момент — из-за каких причин — страна вдруг начала буксовать, скрипеть, откатываться назад?

   Сегодня это государство с населением в 70 миллионов человек, обладающее немалыми запасами нефти и природного газа, изрядными месторождениями угля и алюминия. На главной реке построена Асуанская плотина, снабжающая электричеством весь юг страны. Суэцкий канал, имеющий огромное стратегическое и торговое значение, приносит постоянный доход в твердой валюте. Толпы туристов со всего конца мира рвались увидеть прославленные древности на берегах Нила. Казалось, нельзя было придумать — пожелать — создать — более благоприятные условия для полного экономического процветания.

Что же мы видим на самом деле? 

Семьдесят коров тощих

“Вот... вышли из реки семь коров... худых видом и тощих плотию... и съели коровы худые видом и тощие плотию семь коров хороших видом и тучных...”
                                                                                                             Бытие, 41:3—4 (Сон фараона)

    Начать с того, что, как почти во всех странах Третьего мира, 50% населения — дети моложе пятнадцати лет. Как и во всех арабских странах, прирост населения обгоняет рост дохода на душу населения в четыре раза. 
    В конце 1990-х общенациональное производство оценивалось в 84 миллиарда долларов, что составит 1200 долларов на каждого египтянина. Однако средние экономические показатели не дают никакого представления о реальной жизни в стране, об огромной пропасти существующего неравенства. Исследование, проведенное Министерством планирования, показало, что “320 семей в стране имеют доход в полтора миллиона и выше, а на другом конце шкалы — четыре с половиной миллиона семей с доходом меньше 180 долларов... В Каире 100 тысяч частных автомобилей обслуживают 200 тысяч хорошо обеспеченных жителей; остальные три миллиона горожан должны обходиться автобусами, число которых — 1200... Член элиты не задумываясь истратит 150 тысяч долларов на свадьбу дочери в пятизвездном отеле в Каире... А за рекой, в трущобах Ибамбы, люди теснятся по четверо в одной комнате и по ночам стаи одичавших собак носятся по улицам...”.

    На обширной территории Египта только 3% земли считаются пригодными для обработки. 90% плодородной почвы располагается в дельте, остальная тянется узкой полоской вдоль берегов Нила и Средиземноморского побережья. Здесь благоприятные погодные условия и обилие воды позволяют крестьянам иногда снимать два урожая в год. Несмотря на это Египет не может обеспечить себя продовольствием: половину его страна ввозит из-за границы или получает в виде помощи. Например, США поставляет до 20% пшеницы, потребляемой египтянами. Единственная культура, выращиваемая в достаточных количествах, это рис. Экспорт хлопка когда-то был важным источником дохода; сейчас он падает с каждым годом.

    Энергоснабжение базируется на тепло- и гидроэлектростанциях, на добыче нефти, газа, угля. Однако государственное регулирование цен, начатое социалистическими реформами Насера в 1950-е годы, приводит к серьезному дисбалансу в этой сфере. Электричество, бензин, керосин отпускаются населению за четверть себестоимости. Международные финансовые организации, предоставляющие займы Египту, протестовали против такого перекоса, и правительство Садата (1970—1981) пыталось идти им навстречу. Но любые попытки заметно поднять цены вызывали уличные бунты. Особенно бурные беспорядки произошли в январе 1977 года. “Сотни тысяч возмущенных рабочих, студентов, обитателей трущоб, даже государственных чиновников высыпали на улицы Каира, громили, жгли и грабили магазины... Тысячи других поддерживали их криками с крыш... В толпе мелькали тюрбаны мулл, размахивавших Кораном... Мерседесы и другие импортные автомобили крушили бамбуковыми палками, железными трубами, мачете”. И действительно: как может рядовой горожанин свести концы с концами, если его годовой счет за энергоносители уже составляет четверть зарплаты государственного служащего?

    Промышленное производство состоит из трех основных секторов. Треть приходится на пищевую промышленность — сахар, оливковое масло, консервы и т. п. Другая треть — текстильные фабрики, занятые в основном выпуском хлопковых тканей. Остальное включает в себя жилое и промышленное строительство, изготовление электроприборов, инструментов, лекарств, химических товаров, выплавка стали и алюминия.  Машиностроение — как и в других арабских странах — отсутствует. Даже такая необходимая отрасль, как переработка нефти, не справляется с домашними нуждами: страна, экспортирующая нефть, должна ввозить из-за границы нефтепродуктов на 150 миллионов долларов. Когда в 1979 году арабские страны “наказали” Египет за заключение мира с Израилем нефтяным бойкотом, на улицах городов выстроились длиннющие очереди: автомобилей — за бензином и обывателей — за керосином.

   Много серьезных экономических умов билось над загадкой египетской нищеты. Одни сосредоточивали свое внимание на пороках плановой экономики; другие обвиняли во всем коррупцию чиновничьего аппарата; третьи искали корни в традициях мусульманской ментальности. Специалисты по сельскому хозяйству справедливо указывали на то, что постройка Асуанской плотины привела к прекращению разливов Нила, и это положило конец традиционным формам земледелия, а новые методы осваиваются с трудом. В книге “Бедность в Египте” проводится сравнение египетской экономики и южнокорейской. В 1960 году обе страны находились в одинаково бедственном состоянии. Через 35 лет Южная Корея стала индустриальной державой и обогнала Египет по всем показателям в пять—десять раз. Автор отмечает главное отличие: корейцы отказались национализировать предприятия, не дали командным методам управления экономикой теснить и разрушать рыночные отношения.

    Журналисты, долго жившие в Египте, вглядывались в повседневную жизнь людей, расспрашивали крестьян, рабочих, предпринимателей, бюрократов о причинах, мешающих им преуспеть в своей профессиональной деятельности. Много интересного можно найти, например, в книге Стивена Глэйна “Муллы, купцы и боевики”. Ему довелось познакомиться с владельцем мебельной фабрики, работающей исключительно на экспорт.

    Располагалась фабрика Абделя-Рауфа в двухэтажном здании. К нему примыкал скотный двор с овцами, утками и буйволами. Но внутри стояли готовые к отправке превосходные копии французской мебели XVIII века. Все началось с визита голландского предпринимателя Ганса, рассказывал Абдель-Рауф. Тот показал фотоальбом с изображениями кресел, секретеров, столов, которые — как ему казалось — будут иметь успех на рынке. Два года ушло у египетского предпринимателя на то, чтобы достигнуть требуемого качества изделий. К моменту визита журналиста он поставлял через фирму Ганса мебель в Америку, Японию, Австрию, Италию. Оборот фабрики достиг трех миллионов долларов, работало на ней 240 человек.

  Со сбытом проблем не было — трудность состояла в другом. Так как в Египте нет качественной древесины, сырье Абдель-Рауфу приходилось импортировать: сосну — из США и Финляндии, березу — из Румынии и Югославии, фанеру — из России. Правительство облагает этот импорт непосильным 20-процентным налогом, но обещает компенсировать его, когда готовые изделия будут отправлены за границу. Однако получить эту компенсацию практически невозможно из-за бюрократической волокиты.

   О размерах и бездеятельности чиновничьего аппарата в Египте ходят легенды. Штаб-квартиры большинства министерств и комитетов расположены в 12-этажном здании сталинского стиля, называемом Мугамма, находящемся в Каире. Ироничные каирцы говорят, что под крышей Мугаммы больше тел вкушают вечный покой, чем во всех египетских гробницах. По проведенным неофициальным подсчетам, египетский чиновник в среднем работает 27 минут в день. Общая численность этой армии достигает трех миллионов человек.

   Возникшая в начале 1990-х годов организация “Международная открытость” анализирует работу чиновничьего аппарата в разных странах с точки зрения коррупции. На десятибальной шкале 10 очков означают абсолютную честность, ноль очков — ситуацию, при которой ни одна подпись на бумагах не будет поставлена без соответствующей взятки. Проверка по этой шкале, проведенная в 54 странах, оценила честность чиновников в Египте в 2,84 балла. Ниже него были такие страны, как Колумбия, Уганда, Индия, Бангладеш, Пакистан. Хуже всех обстоят дела в Нигерии — 0,69, а лучше всего — в Новой Зеландии: 9,43.

   Некоторые исследователи считают, что заключение мира с Израилем было вынужденной мерой: просто к 1979 году социалистические реформы, национализация всех отраслей — “от сталелитейной до разведения лошадей” — довела экономику до такого состояния, что огромные военные расходы стали стране не по силам. “Опасаясь очередного финансового кризиса, международные доноры в начале 2002 года согласились сделать очередное вливание в размере 10 миллиардов долларов... Правительство объявило, что оно разрешает свободный обмен египетского фунта на доллары... Но вскоре стоимость фунта упала до 6,5 за 1 доллар и власти снова вынуждены были вмешаться. Как обычно, режим сделал два шага вперед, а потом — прыжок назад”.

   При всем упоре на равенство людей перед Аллахом, мусульманская культура, в ее сегодняшней форме, похоже, не имеет ниши для понятия “достойная бедность”. Человек, пытающийся жить по своим реальным средствам, может легко потерять уважение родных и близких. “Видный египетский журналист с европейским образованием жаловался, что ему пришлось залезть в большие долги, чтобы купить квартиру своей дочери, которая только что вышла за человека с солидным заработком. Он объяснял, что не только его дети, но друзья и родные ожидали от него подобной щедрости. Как египтянин он был бы пристыжен, если бы не оправдал их ожиданий. Что люди думают о тебе — важнее, чем реальные жизненные свершения”.

   Среди лозунгов насеровской революции было обещание бесплатного школьного образования для всех египтян. Действительно, в государственном бюджете расходы на расширение сети школ росли непрерывно. Однако карьера школьного учителя никогда не считалась престижной. Молодые люди неохотно ступали на этот путь и при первой же возможности пытались сменить профессию или уехать в другие арабские страны, где учителям платили больше. В 1980-е каждый год 30 тысяч педагогов получали визы для работы за границей. 

 

   В стране на каждого оставшегося учителя приходилось по 62 ученика. Классы в городах были переполнены, школы работали в две смены. В сельской же местности, несмотря на закон 1981 года, сделавший девятиклассное образование обязательным, родители часто забирали детей из шестого класса — семье нужны были рабочие руки. В результате к 1990 году только 45% населения могли читать и писать.

   Расходы на высшее образование тоже составили значительную сумму в бюджете. К 1990 году в стране имелось 14 государственных университетов с общим числом студентов 700 тысяч. Девушки составляли 32%. В отличие от Саудовской Аравии, совместное обучение разрешалось, студентки ходили с открытыми лицами, не чурались следовать европейским модам. Однако вскоре среди них началось сильное — и совершенно добровольное — движение в сторону исламизации. “Сотни молодых женщин „надевали чадру“, другие требовали, чтобы их отделили от мужчин и предоставили специальные аудитории, третьи облачались в длинные робы, скрывавшие тело с головы до ног, —  к изумлению и огорчению их матерей, которые в свое время боролись за право снять чадру и носить юбки и платья. Особенно тревожным был тот факт, что исламисты начали активно проникать на кафедры и создавать тайные ячейки в кампусах”.

   Пропаганда исламистов находила сочувственный отклик у выпускников университетов в значительной мере потому, что положение их было очень тяжелым. Безработица среди них достигала 40%, обзавестись семьей, жильем, работой было уделом редких счастливцев. Обвинить во всем секулярное правительство, всю эту армию бюрократов, благоденствующих под защитой тайной полиции и сил безопасности, казалось убедительным и логичным. А отсюда оставался уже один шаг до вступления в какую-нибудь подпольную запрещенную организацию: Мусульманское братство, “Гамаа Исламия”, “Джихад”.

   Египетские террористы не пользуются такой международной известностью, как, скажем, палестинские или саудовские. Возможно, это происходит оттого, что большинство их атак нацелено на объекты внутри страны. Убийство президента Садата, покушения на президента Мубарека вызвали ответную волну террора со стороны сил безопасности, тысячи подозреваемых были арестованы и отправлены в лагеря в пустыне, сотни судимы и казнены. И тем не менее воинствующим исламистам удалось нанести тяжелейший удар по самой важной отрасли египетской экономики — туризму.

   Ранним утром 17 ноября 1997 года, как обычно, сотни иностранных туристов съезжались к старинному — 34 века истории! — храму Хатшепсут, окруженному множеством королевских захоронений, расположенному через реку от города Луксор. Мало кто обратил внимание на группу из шести молодых людей, одетых в черные рубашки и брюки и похожих на полицейских. И уж тем более ни у кого не было времени вглядываться в их лица и запоминать, когда они достали из пластиковых мешков автоматы Калашникова и начали поливать очередями обезумевших от страха людей.

   Два охранника были убиты первыми. “Четыре пары японских молодоженов умерли в объятиях друг друга... В течение сорока пяти минут убийцы методично вели свою охоту... Многие пытались найти укрытие в Коллонаде рождения... но спасенья не было нигде... Кровь впитывалась в песчаный пол, человеческая плоть расплескивалась по стенам... Кровавый отпечаток ладони остался на колонне, под ним валялась золотая сережка... Всего было убито 58 туристов — швейцарцы, японцы, англичане, немцы... У некоторых было перерезано горло, отрезано ухо или нос... В карманы трупов были засунуты окровавленные памфлеты и листовки с угрозой: „НЕТ туристам в Египте!“”.

   Бойня в Луксоре была не первой атакой на туристов. За восемь месяцев до нее 18 туристов из Греции были расстреляны у подножия пирамид. В сентябре того же года 9 туристов из Германии погибли у входа в Египетский музей в Каире. Но луксорская трагедия затмила все предыдущие. Храм Хатшепсут и Долина царей опустели, 275 прогулочных судов застыли у причалов на берегах Нила. Туристскому бизнесу был нанесен тяжелейший удар. А это означало, что вся египетская экономика оказалась на грани краха. Вступление страны в индустриальную эру отодвинулось еще дальше, в туман веков грядущих.

                                                   Исламисты против секуляристов

   Как и в Саудовской Аравии, война между ними идет упорная и на многих фронтах. От нее невозможно остаться в стороне, каждый египтянин так или иначе вовлечен в нее. Самая массовая и влиятельная организация исламистов называется Мусульманское братство. Она была создана в 1928 году, когда Египет находился под британским протекторатом. Ее целью с самого начала было превращение страны в государство, подчиненное заветам Корана и законам шариата. Но на пути к этой цели Мусульманское братство часто играло и на националистических, антибританских страстях. Именно на этой почве с ней сблизились египетские военные, входившие в группу “Свободные офицеры”. По наущению Мусульманских братьев будущий президент Анвар Садат — тогда молодой офицер — согласился шпионить в пользу немцев, даже принес домой радиопередатчик, за что был посажен англичанами в тюрьму на несколько лет. Альянс между армией и Мусульманским братством был прочен и во время первой войны с Израилем (1948), и во время свержения короля Фарука летом 1952 года и окончательного изгнания англичан. Но Мусульманское братство продолжало агитировать за власть Корана, и это было совсем не по вкусу военным. Покушение на жизнь президента Насера в 1954 году было объявлено делом рук исламистов, и массовые репрессии обрушились на их организацию; тысячи людей были арестованы и отправлены в лагеря, сотни казнены, подвергнуты пыткам.

   До конца своей жизни Насер проводил жесткую политику подавления всех попыток исламистов проникнуть в политическую жизнь страны. Но Анвар Садат, придя к власти в 1970-м, устроил нечто вроде хрущевской “оттепели”: выпустил тысячи заключенных на свободу, разрешил исламистские проповеди в мечетях, позволил Мусульманскому братству заниматься благотворительной деятельностью, устраивать школы и больницы в бедных районах. Увы, как и следовало ожидать, от умеренного массового движения очень скоро отделилась радикальная группировка “Гамаа Исламия”, которая поставила своей целью преобразовать “безбожное Египетское государство”. В июле 1977 года она похитила и убила — после долгих пыток — бывшего министра религии, а в 1981-м вынесла смертный приговор и самому Садату — за подписание мира с Израилем. Главнокомандующий египетской армии был убит собственными офицерами во время военного парада. Каким образом убийцам удалось пронести на парад заряженные автоматы, каким образом их грузовик попал в тот ряд, который двигался в непосредственной близости от трибун, как в него попали двое участников заговора, уже демобилизованных из армии, — все это осталось неизвестным. “Я убил фараона-вероотступника!” — повторял на суде лидер террористов, лейтенант Исламбули.

   Следующий президент, Хосни Мубарек, срочно запретил Мусульманское братство и ввел чрезвычайное положение, которое длится до сих пор. Оно позволяет правительству арестовывать любых подозреваемых и держать их в тюрьме без предъявления обвинений неопределенное время. Пытки являются дозволенным методом полицейской работы. Если подозреваемый выдерживает их, могут начать пытать его жену и детей. Американская журналистка Мэри-Энн Вивер беседовала с молодыми египтянами и спросила, почему они прячутся от полиции. “Потому что мы, следуя мусульманскому обычаю, отрастили бороды. Быть молодым и носить бороду — в сегодняшнем Египте это преступление”.

   Несмотря на преследования ряды террористических организаций в Египте регулярно пополняются. В 1995 году “Гамаа Исламия” совершила покушение на президента Мубарека во время его визита в столицу Эфиопии Аддис-Абебу. Пули барабанили по крыше и стеклам бронированного лимузина. Только быстрая реакция водителя, развернувшего автомобиль и умчавшего его прочь от места засады, не дала возможности террористам пустить в дело заготовленные гранатометы. (Позже они были найдены в брошенной тойоте.)

   Вопреки запрещению, Мусульманское братство продолжает активную деятельность. Ни для кого не секрет, что многие члены египетского парламента принадлежат к этой организации, хотя в предвыборной кампании они представляли себя независимыми кандидатами. Но особенного успеха за последнее десятилетие исламисты достигли в школах и университетах. Поддерживая друг друга, вытесняя с кафедр и факультетов ученых и педагогов с секуляристскими взглядами, они становятся доминирующей силой в системе образования.

   Проявляется это в самых разных — порой причудливых — формах. “Фундаменталисты запрещают музыку, танцы, все связанное с искусством. Театральные кружки осуждены, поэтому в вечер представления активисты устраивают молитвы вокруг зрительного зала, блокируя все входы... Теория Дарвина не преподается, тексты учебников искажаются, учителя запрещают ученикам петь национальный гимн или салютовать флагу... Попытка правительства запретить ношение в школах „никаба“ — женского головного убора, покрывающего лицо, волосы и шею, — вызвала бурю протеста, юные исламистки штурмовали государственные школы, и их приходилось увозить в полицейских фургонах”.

   В 1990-е годы исламисты нащупали новую форму атак на секуляризм — через судебные иски. Профессор Каирского университета Абу Зейд был мало известен вне академических кругов. Всю жизнь он изучал и комментировал Коран, который выучил наизусть еще в детстве. Однако в статьях и монографиях он выдвигал мысль, что многие строки в священной книге (например, упоминания ангелов, дьяволов, джиннов, трона Аллаха) следует понимать не буквально, а метафорически; что не следует придерживаться древнего закона, дающего показаниям женщины в суде половинную весомость по сравнению 
с показаниями мужчины; что и в наследовании имущества женщина должна иметь права, равные с мужчиной. Каково же было изумление скромного профессора, когда утром, за завтраком, он прочел в исламистской газете, что против него возбуждено дело в суде об отступничестве от ислама!

   Секулярное правительство Египта не пропустило в свод законов статью, карающую за вероотступничество. Но хитрые адвокаты-исламисты перевели дело Зейда в суд, занимающийся семейными делами. Там они использовали древний закон, запрещающий женщине-мусульманке состоять в браке с немусульманином. А так как профессор Зейд своими писаниями доказал, что он отступил от ислама, адвокаты — без ведома и согласия его жены — требовали, чтобы суд приказал ему развестись с ней.

   Для супругов Зейд потянулась мучительная полоса судебных разбирательств, сравнимая с “Процессом” Кафки или с шельмованием Зощенко, Ахматовой, Пастернака, Бродского, Солженицына в советской России. Перед заседаниями исламисты, в длинных робах и молельных шапочках, скандировали: “Отступник! Отступник! Покайся!” Во всех мечетях страны имамы и шейхи, никогда не читавшие книг Зейда, посылали проклятья на голову еретика. Правительство выставило вооруженную охрану у его дома. После трех лет апелляций и контрапелляций Верховный суд Египта утвердил приговор о разводе. Супруги Зейд, боясь за свою жизнь, вынуждены были бежать в Голландию, где профессора ждало место в Лейденском университете.

   К концу 1990-х “исламистские адвокаты подали в египетские суды около восьмидесяти исков против художников и интеллектуалов, против профессоров и журналистов, а также и против правительства, пытаясь таким образом утвердить в обход секулярного законодательства законы шариата. Не меньшую тревогу, чем сами иски, вызывали приговоры: раз за разом исламисты добивались своего. Им удавалось запрещать фильмы, изменять тексты в школьных учебниках и даже добиться постановления, объявляющего государственный запрет на женское обрезание „немусульманским законом“”.

   В этой атмосфере фанатичной истерии прямые атаки на представителей культуры не заставили себя долго ждать. За полгода до иска против профессора Зейда около своего дома двумя террористами в масках был расстрелян в упор известный египетский писатель Фараг Фода — горячий противник исламизации египетской жизни, объявленный вероотступником. Судом и смертью угрожали самому знаменитому египетскому кинорежиссеру Юсуфу Шахину, получившему награду за пожизненные заслуги перед кинематографом на Каннском фестивале.

   Классик египетской литературы Нагиб Махфуз, лауреат Нобелевской премии 1988 года, вызвал гнев исламистов тогда, когда одобрил подписание мира с Израилем; его романы были тогда запрещены во многих арабских странах. В тихий октябрьский день 1994 года 82-летний писатель садился в машину около своего дома, чтобы поехать в кафе, где по пятницам собирались каирские интеллектуалы. Молодой человек приблизился к автомобилю, и Махфуз протянул ему руку, думая, что очередной читатель-поклонник хочет приветствовать его. Вместо рукопожатия молодой человек воткнул ему в шею кухонный нож. Хирурги спасли Махфуза. Но парализующий страх перед насилием еще шире захлестнул египетскую интеллигенцию. Многие боялись судьбы алжирских коллег — там исламские фанатики врывались в дома неугодных и перерезали им горло на глазах у семьи.

   Главный защитник секуляризма в стране — правительство, опирающееся на армию и тайную полицию. Западные журналисты и ученые любят осуждать Египет за нарушения прав человека, за отсутствие свободы слова и подлинной демократии. Мало кто из них отдает себе отчет в том, насколько низок уровень правосознания населения, которое в начале ХХ века в большинстве своем состояло из неграмотных крестьян. Три египетских президента — Насер, Садат и Мубарек — росли в бедных деревнях и впитали все представления той среды. Насилие пронизывало все стороны деревенской жизни, идея государства как гаранта личной свободы и безопасности была абсолютно чужда рядовым феллахам. Ярко и убедительно эта атмосфера воссоздана в воспоминаниях писателя Сайида Катба (1906—1966) “Мальчик из деревни”.

   Во главе деревни, в которой рос Катб, как и в других египетских деревнях, стоял староста, утвержденный губернатором провинции. Но реальная власть распределялась между двумя группами: богачами и разбойниками. Причем эти группы не были разделены четкой границей. Очень часто молодые люди из богатых семей присоединялись к налетам разбойников. Добыча их не очень интересовала, они часто отдавали ее другим членам шайки. Азарт, приключения плюс почет, окружавший смелых налетчиков, — вот что влекло их неудержимо.

   Богачи имели нанятую охрану, сторожившую их поля, дома, скот. Если же разбойникам все же удавалось совершить грабеж, пострадавшему и в голову не пришло бы обращаться в полицию. Он шел к специальному посреднику, распоряжавшемуся награбленным, и начинал переговоры о выкупе. Обычно сходились на цене, составлявшей половинную стоимость украденного.

   Как и американские гангстеры, египетские разбойники успешно использовали все формы рэкета. Территория деревни была поделена между разными шайками на участки, и каждый атаман собирал со своего участка плату за защиту и покровительство. Опасаясь возмездия “за нарушение границы”, шайки предпочитали совершать нападения на другие деревни или совершать грабежи в городах. Селянин, попытавшийся воспротивиться поборам, часто карался материально. Он мог проснуться и увидеть сожженный амбар, перерезанный скот, засыпанный колодец. Но и убийства — особенно кровная месть — случались довольно часто.

    В деревне Катба долго передавали из уст в уста историю одного особенно жестокого убийства. Некий богатый селянин отдал свою дочь за бедного племянника, но потом разочаровался в зяте и потребовал, чтобы тот дал жене развод. Молодой человек отказался. Богач затеял против него судебное дело и одновременно нанял двух разбойников, чтобы покончить с непокорным. Однако у того были два брата, которые, по законам кровной мести, могли осуществить возмездие. Чтобы исключить такую возможность, злоумышленники подкараулили трех братьев, когда они все вместе рано утром шли в город на заседание суда. Убивали долго, мучительно, никакие мольбы, обращенные племянниками к жестокому дядюшке, не помогли. Все знали, кто совершил злодеяние, но убийцы остались безнаказанными.

    Однако , когда представители государственной власти вмешивались в деревенскую жизнь, их методы — по дикости — не сильно отличались от местных нравов. Так, вскоре после Первой мировой войны правительство выпустило указ о конфискации оружия у населения. Ретивый губернатор провинции отдал приказ армии провести эту гуманную акцию. И вот ранним летним утром рота солдат ворвалась в деревню Катба. Они схватили пятерых старейшин и стали избивать их кнутами. Время от времени они стреляли в стену над их головами, при этом даже не объясняя несчастным, чего от них хотят. Лишь убедившись, что арестованные “достаточно подготовлены”, офицер потребовал, чтобы они перечислили жителей деревни, у которых есть оружие, и указали, какое именно. “Те из старейшин, у кого еще оставались крохи сознания и памяти, начали диктовать имена... Любая заминка вызывала новый град ударов... В конце операции у офицера был в руках список двухсот жителей деревни с пометками о наличии оружия”.

   Оружие в деревне было только у богачей и разбойников. Но, даже обезумев от боли, старейшины не называли имена самых богатых крестьян или самых безжалостных бандитов. В список попали десятки мирных жителей, которым было приписано наличие копья, кинжала, сабли, а то и пистолета или ружья. Обходя дома, офицер и солдаты, поигрывая кнутами, требовали немедленного “разоружения”. Несчастные селяне и не пытались опровергать обвинения. Они только умоляли об отсрочке, уверяя, что оружие спрятано в дальней деревне или у родственников, к которым надо ехать день или два. На самом же деле им приходилось наскребать последние деньги и носиться по округе в поисках приписанного им вооружения. Конечно, при таких обстоятельствах продавцы требовали с них трехкратную цену. Но так или иначе через несколько дней у ног офицера был навален изрядный арсенал, который он с гордостью отвез в столицу провинции.

   Египтянин, выраставший в таком окружении, мог молиться пять раз в день и почитать Коран, но по-настоящему боготворил он только одно: силу. Президент Насер смог захватить власть и удерживать ее зверскими методами в течение восемнадцати лет, потому что он знал свой народ и полностью разделял его чувства. Политическое движение, которое провозгласило бы верховенство закона и права, просто не нашло бы никакой опоры в стране. Власть Насера пошатнулась не потому, что он был секуляристом и вступил в союз с московскими безбожниками-коммунистами, а потому, что он потерпел военные поражения — сначала в войне с Йеменом, а потом в войне 1967 года с Израилем. Именно это сдвинуло расстановку политических сил в Египте в сторону исламистов: в своих проповедях они указывали на военную слабость как на свидетельство немилости Аллаха к людям, отступившим от подлинного ислама. Какое же будущее они могли пообещать египтянам в случае своего прихода к власти?

< Предыдущая		Следующая >