gototopgototop

Mishmar.Info

.

Sunday
May 28th
Text size
  • Increase font size
  • Default font size
  • Decrease font size
Главная История Израиль Дело Дрейфуса и рождение сионизма


Дело Дрейфуса и рождение сионизма

Просмотров: 7483
E-mail Печать
Рейтинг пользователей: / 10
ХудшийЛучший 

   «Есть такой рисунок Валлодона: человек, проснувшийся в кошмаре, поднялся с ужасом на постели. Все черно на рисунке: тень человека, его волосы, подсвечник, ночной стол, кайма одеяла. Надпись: «Он невиновен!» Рисунок сделан в пору дела Дрейфуса и посвящен полковнику Пикару. Художественные достоинства рисунка спорны. Мысль достаточна ясна.»                                                              Марк Алданов «Полковник Пикар и дело Дрейфуса»


   «И он приходит к своему начальству, и говорит – ребята, вы знаете, у нас проблема - мы невинного человека закатали на Чертов остров, а шпион у нас гуляет на свободу. Ему говорят – отстань, уймись, интересы государства требуют, чтобы этот вопрос не поднимался вновь – Дрейфус - черт с ним, пусть как сидит, так и сидит. Шпион как гуляет, пусть так и гуляет. Полковник Пикар говорит – я не могу. Я слуга государства. У меня шпион гуляет, а невинный человек сидит »                                                                                                                                                                                                                                                          Юлия Латынина

 

 

   Полковник Жорж Пикар сыграл ключевую роль в знаменитом процессе, потрясшим Францию и Европу конца XIX века, во многом определившем разные идеологические течения века ХХ-го.

   Его жизнь, воспитание и убеждения мало готовили его к той роли, которую он сыграл в деле Альфреда Дрейфуса. Выпускник Сен-Сирского военного училища и Академии генерального штаба, служивший в строю и штабах, в самой Франции и ее колониях, ставший самым молодым подполковником французской армии, в чине полковника он был профессором Высшей военной школы. Одним из его учеников был Альфред Дрейфус. Полковник Пикар по свидетельству современников чрезвычайно плохо относился к евреям вообще и к своему ученику Альфреду Дрейфусу в частности. Об отношении Пикара к евреям упоминается и в главном документе дрейфусовской истории J'accuse Эмиля Золя: «вся соль в том, что подполковник Пикар был антисемитом».


  И вот такой человек, спустя год после осуждения Дрейфуса, оказался во главе французской контрразведки. И в его руках оказалось послание немецкого резидента Шварцкоппена, адресованное майору Мари Шарлю Фердинанду Вальсену-Эстергази.

   Проведенное контрразведчиками расследование показало, что Эстергази, ведущий самый беспорядочный образ жизни, опутанный долгами, постоянный участник дуэлей и всяких сомнительных и скандальных историй, проявлял необычайный интерес к секретным документам о новейшей французской артиллерии.

   А после сверки почерка Эстергази с текстом «бордеро», на основе которого вообще возникло дело Дрейфуса, у Пикара отпали все сомнения в его виновности. Итак, неуловимый германский агент, которого так долго пыталось арестовать Второе бюро, был обнаружен. Отсюда вполне закономерным становился вопрос о судьбе Альфреда Дрейфуса.


  На первом этапе процесса Пикар был убежден в виновности Дрейфуса. Хотя утверждение о том, что на первом этапе процесса он был одним из ярых и убежденных его обвинителей - является ложным. Не надо путать Пикара с майором Анри или Пати де Кламом. Пикар не участвовал в фальсификации, а максимум, что можно ему предъявить по первому этапу: скорее всего, это ему было поручено передать председателю суда запечатанный конверт, посланный военным министром генералом Мерсье, который полагалось вскрыть только в совещательной комнате.

   Но на первом этапе убежденны были в виновности Дрейфуса почти все будущие лидеры лагеря дрейфусаров. Газеты, - не только правые (что взять с националистов, клерикалов и антисемитов?!), но и левые, - ничего не зная ни о деле, ни о уликах, печатали гневные статьи, неистово требуя раздавить негодяя. Сам Клемансо требовал для изменника смертной казни. Верил в виновность Дрейфуса на первом этапе его дела и человек, которого крики «Смерть евреям», услышанные на Марсовом поле, побудили стать основоположником политического сионизма – Теодор Герцль. Жена Дрейфуса Люси долго не могла найти адвоката для защиты своего супруга.

   Обывателям всех стран и народов хочется думать, что люди разоблачающие преступления, люди, которые добиваются истины и справедливости, - имеют с этого какую-то выгоду. А поскольку он, обыватель, сам с этого никакой выгоды не имеет, то влезать ему в это не надо. Пикару было гораздо выгоднее заткнуться и оставить свои открытия при себе, а еврей Дрейфус пусть гниет на Чертовом острове, а Эстергази продолжает делать свои гешефты.

   Вот как пишет об этом Марк Алданов: «Столкнулись два понимания мира. Спор их достиг предельного напряжения в чисто шекспировском диалоге, который произошел у Пикара с помощником начальника генерального штаба генералом Гонзом. Этот генерал убеждал начальника разведки, что нельзя – нельзя! – поднимать снова дело Дрейфуса. Пикар в ответ твердил одно:

- Но ведь Дрейфус невиновен!

- Если вы этого не скажете, никто об этом не узнает! – вымолвил, наконец, Гонз.

- Генерал, то, что вы говорите, ужасно! Нет, этой тайны я с собой в могилу не унесу!

Государственная тайна. Святая ложь. Очень сильные и страшные слова. Так всегда было. По своим не бьют, своих покрывают.

Поэтому нельзя отнестись к делу с умеренно снисходительным одобрением: человек раскрыл судебную ошибку и не замолчал ее, в чем тут заслуга?» 



   Поскольку Пикар продолжает настаивать на аресте Эстергази и реабилитации Дрейфуса, его сняли с должности начальника контрразведки и направили для прохождения службы возглавить 4-й стрелковый полк в Алжир. Но Пикар не сдавался. Его обвиняли в «сговоре с изменником», его травили как наймита немецко-еврейских магнатов, с ним вели себя, как «сицилианская семья» с мафиози, который «настучал на своих».

   Когда давление не помогло, Пикара, который не желал скрывать преступление, уволили из армии и, обвинив в намерении «при помощи интриг заменить Дрейфуса другим обвиняемым», заключили под стражу в форте Мои Валери. С позором изгнали из армии, лишили наград. Он перенес все с поразительным хладнокровием и дождался-таки момента, когда «Тигр» французской публицистики, Жорж Клемансо, выслушав его, пришел к убеждению, что Дрейфус действительно невиновен и – «Республика в опасности!»

   Франция оказалась расколота на сторонников и противников Дрейфуса – дрейфусаров и антидрейфусаров.

  Как отмечал в своей статье 1961 года Ж-П. Петер историография дела Дрейфуса представляет собой настоящий парадокс. Каждый год приносит с собой очередную порцию работ, новые обобщения, новые сообщения, новые сведения, дипломатические, военные, журналистские, - а дело Дрейфуса кажется таким же бездонным как и раньше: «Это настоящая проблема. Не только проблема судебной ошибки, развития и политических следствий Дела: но так же основ этой драмы, причин раскола нации на два враждующих лагеря, - такой она предстает, если присмотреться в самую глубину структур общества».

 

                Дело Дрейфуса и Панама 

    Финансовые неприятности, как известно, всегда приводят к всплеску антисемитизма. Когда плохо – ищут виноватых. Евреев, в качестве виноватых, как мы знаем, найти легче и проще всего.

   Когда ищут виноватых, обычно наказывают невиновных. Всплеск антисемитизма во Франции в конце девятнадцатого века был вызван грандиозной аферой, связанной со строительством панамского канала. После «панамского скандала», который потряс устои Третьей республики, на десятилетия термин «Панама» означал во Франции примерно то же, что для носителей современного русского языка значит «МММ». «Всеобщая компания межокеанского канала», как это свойственно пирамидам, обанкротилась, оставив в память о себе полутора миллиардный долг. И 800 тысяч обманутых вкладчиков. И 20 тысяч погибших на строительстве работников (некоторые группы рабочих привозили с собой из Франции собственные гробы). И страшной силы коррупционный скандал, связанный с подкупом депутатов, министров и редакторов газет евреями-финансистами (бароном Жаном Рейнахом, д-ром Корнелиусом Герцом и др.).

   Будучи финансовым советником компании по строительству панамского канала, Рейнах безукоризненно лоббировал через парламент поддержку займам и немалую долю от вырученных на бирже денег вручал нужным депутатам. И чем хуже шли дела компании, тем выше становились «комиссионные»… В конце концов, они оказались столь высокими, что компания почти не получала денег от своих же займов. Строительство в результате не шло. Потом два французских олигарха переругались друг с другом точно так, как через столетие переругались Гусинский с Березовским. Журналист Баррес так изложил суть их конфликта: «Когда Рейнах что-то заглатывал, находился Корнелиус Герц, который умел заставить его отрыгнуть проглоченное».

    Потом Рейнах нанял отставных полицейских, чтоб «замочить» Герца, а когда заказное убийство почтенного доктора провалилось, покончил самоубийством.

   «Но перед смертью Рейнах отомстил Герцу и всем «подельникам»: он передал в антисемитскую газету “La libre Parole” список «депутатов на пособии». Редактор газеты, блестящий журналист Эдуард Дрюмон, использовал золотой шанс на сто процентов: список публиковал из номера в номер малыми порциями. Политики просыпались по утрам в кошмарах и ужасах, ожидая увидеть свои имена на полосе. Население упивалось сенсациями – мало кому известное издание Дрюмона стало одним из самых влиятельных печатных органов страны: тираж достиг трехсот тысяч экземпляров! Антисемитизм враз сделался могущественным идеологическим направлением в Третьей республике» - пишет израильский историк Михаил Хейфец.

   Не правда ли, эта история очень напоминает многолетние компроматные разборки между московскими толстосумами еврейского происхождения? Можно было бы удивиться перекличкам эпох. Но чему тут удивляться?! Олигархи, не то, что во Франции, они и в Африке олигархи. Ибо олигарх - это человек занимающийся влиянием на власть, потому как у него есть деньги, и делающий деньги, посредством своего влияния на власть.

   Как и в ельциновской России, в Третьей республике тамошние гешефтмахеры вульгарно выставляли напоказ быстро нажитые богатства и стремились всеми силами преувеличить свое влияние. Им подыгрывал Дрюмон, который, кстати, тоже был выращен еврейским медиамагнатом Исааком Прейером.

   Можно было бы посмеяться странным рифмам истории, но прежде чем смеяться, стоит вспомнить, что в атмосфере антисемитской истерии, вызванной «Панамой», через несколько лет после скандала возникло знаменитое “дело Дрейфуса”, расколовшее французское общество эпохи расцвета Третьей республики надвое примерно так же, как позднее, на закате Третьей республики, оно раскололось на бойцов Сопротивления и коллаборационистов.

 

                                                                Дело Дрейфуса – презентация качественно иного антисемитизма

   Евреев всегда не очень любили, но появившийся в конце 19-го столетия в развитых странах Европы расовый антисемитизм имел принципиально иной характер, чем предыдущие формы юдофобии. Евреев стали ненавидеть теперь не по причине религиозных и культурных отличий и их непохожести на окружающие народы. Новый расовый антисемитизм, по мнению пристально наблюдавшего за ходом дела Теодора Герцля, " является следствием эмансипации евреев." Он не оставляет еврею никакого, даже позорного выбора. 

   Журналист Дрюмон, после панамского скадала, сделавшего его знаменитым, кроме своих антисемитских актуальных статей написал и книгу "Еврейская Франция", которая наряду "Жизнью Иисуса" Эрнеста Ренана сделалась главным французским внехудожественным бестселлером второй половины XIX века - сто четырнадцать изданий за один год, всего двести изданий, не считая сокращенного популярного издания и многочисленных "продолжений": "Еврейская Франция перед судом общественности", "Конец света", "Последняя битва", "Завет антисемита" и т.д. Альфонс Доде называл его за это это сочинение " глашатаем расы", Жюль Леметр считал " самым великим историком XIX века".

   Дрюмон противопоставлял бескорыстного рыцаря Арийца, который был сыном неба, меркантильному, алчному, коварному Семиту, который продает бинокли или изготавливает стекла для очков подобно Спинозе, но он не открывает звезды в огромности небес подобно Леверье.

   В трудах Дрюмона, как и в книгах английских и немецких ненавистников евреев, юдофобия сделала качественный скачок, превращаясь в расовый антисемитизм. Евреям стали противопоставлять не христианский мир, а "франкскую расу", "арийцев", "германскую расу".

   Ранее еврею говорилось, прими христианство! Его невзгоды были связанны с тем, что он сознательно выбирал верность вере своих предков. Новый антисемитизм не оставляет еврею никакого, даже позорного выбора. Даже если бы еврей очень захотел, то он бы не мог избавиться от еврейства. И став примерным христианином, он все равно виновен и заслуживает кары.

   Крещеный еврей аббат Леманн с более чем христианским смирением выражал готовность нести свою долю еврейской ответственности за преступление распятия: «Да, палач должен получить прошение раньше нас, ибо палач убивает лишь людей, виновных, а мы погубили Сына Бога, невинного!»

   Для юдофобии еврей порочен в силу своей веры, рода занятий, привычек, непохожести. Для антисемитизма еврей плох от рождения. Он виноват вследствие своей природы. В Австро-Венгрии (на родине Теодора Герцля и Адольфа Гитлера), где идеи Дрюмона стали особенно популярны, один австрийский политик предложил, чтобы правительство назначило приз за отстрел евреев, как за отстрел волков.

   Общественный раскол на дрейфусаров и антидрейфусаров произошел не по правовому, но по "натуральному" основанию. Убеждение в виновности Дрейфуса оказалось неразрывно сцепленным с убеждением в том, что, будучи евреем, он принадлежит к племени изменников. В глазах значительной части общества он был уже не преступником, но изначальным носителем порока. Смещение - роковое. Ведь если вопрос о вине преступника разрешается в правовом пространстве, то врожденный порок может быть искоренен и уничтожен только вместе с его носителем...


    Сам же Дрейфус был ассимилированным, лояльным и более французом, чем сами французы.

    Уже его отец был ассимилированным евреем, который четко решил навсегда связать себя с Францией. Этот богатый эльзасский фабрикант, переселился в Париж после франко-прусской войны (1870), когда Эльзас был оккупирован Пруссией.

    Дрейфус был французским патриотом. Именно из-за патриотизма он решил выбрать не типичную для сына фабриканта коммерческую стезю, а военное поприще, которое было куда менее прибыльным и по тому времени очень нееврейским. Он был единственным евреем во французском генеральном штабе.
Осужденный он писал жене: «Моя невинность будет признана и возвещена по всей дорогой Франции, моей родине, в жертву которой я всегда приносил свой ум, свои силы, которой я хотел посвятить себя до последней капли крови» (Дрейфус А. Письма невинно осужденного. Варшава, 1898. С. 49. Цит. по: Леонид Прайсман. Дело Дрейфуса. Иерусалим: Кахоль-лаван, 1987. С. 45).

   Но когда с него срывали погоны, а над его головой преломляли шпагу, то толпа орала «Смерть евреям», «Иуда Искариот, предатель!».

   Вот фрагмент из статьи современника: «Врач, разговаривавший с моими друзьями о Дрейфусе, бросил: «Я бы с удовольствием его пытал!» – «А я бы, - подхватила одна из дам, - хотела бы, чтоб он оказался невиновным: он бы еще больше страдал…»

   В печати обдумывали способы решения еврейской проблемы: евреев предлагалось разорвать на куски («как Марсия из греческого мифа»); покойного Рейнаха – «сварить живьем»; евреев – «тушить в масле», «закалывать до смерти иголками»; «сделать обрезание по самую шею»; группа офицеров предлагала испытывать на евреях новую модель пушки. Среди подписчиков сих сочинений найдем фамилии четырех генералов и самого военного министра, мсье Мерсье. Подписчики имелись и среди утонченных интеллектуалов, например, в списках найдем имя поэта - Поля Валери. Это в «обществе», что уж говорить об уличных толпах! Они громили лавки, избивали евреев (особенно евреек) на улицах… Появились убитые, преимущественно в Алжире.

   Новый расовый антисемитизм, принципиально отличный от предыдущих формы юдофобии, не требовал от евреев измениться, отрицал возможность ассимиляции и исправления еврея, он вообще не был готов терпеть евреев в любом качестве. Новый расовый антисемитизм ненавидел еврея не за то, что он не христианин, не за то, что он не служит в армии, а из-за того, что он еврей.


    Дело Дрейфуса раскололо Францию, заставив всех позицию в этом споре, быть дрейфусаром или антидрейфусаром. И не только Францию. Словечко «бордеро» (опись документов) появившееся в самом начале дела склонялось на всех языках цивилизованных народов в течение десятилетия почти во всех газетах мира. 

   Франция дала всему миру зрелище холодной гражданской войны в связи с участью одного еврея, судьба которого, с определенного момента, стала зависеть не от наличия или отсутствия доказательств в его деле, не от качества работы контрразведывательной службы, а от того в чью сторону склонится общественное мнение, какая из политических группировок будет выглядеть убедительней. В результате дело, зародившееся в рамках Генерального Штаба, было вынесено на суд общественности. И не только французской. Мировой.


    Есть знаменитая карикатура, которую вспоминает Лев Николаевич Толстой в своей работе: «О Шекспире и драме»


    Лев Толстой недоуменно вопрошал: «Кто-нибудь, когда-нибудь сможет объяснить мне, почему весь мир проникся интересом к вопросу — изменил или не изменил своей родине еврей-офицер? Проблема эта имеет ничтожное значение для Франции, а для всего остального мира она совсем лишена интереса...» 

   Старика Толстого это раздражало :

  «Люди спорят о том, что не имеет к ним никакого отношения, о чем они сами не имеют очень отдаленное представление: При развитии прессы сделалось то, что как скоро какое-нибудь явление, вследствие случайных обстоятельств, получает хотя сколько-нибудь выдающееся против других значение, так органы прессы тотчас же заявляют об этом значении. Как скоро же пресса выдвинула значение явления, публика обращает на него еще больше внимания. Внимание публики побуждает прессу внимательнее и подробнее рассматривать явление. Интерес публики еще увеличивается, и органы прессы, конкурируя между собой, отвечают требованиям публики.

   Публика еще больше интересуется; пресса приписывает еще больше значения. Так что важность события, как снежный ком, вырастая все больше и больше, получает совершенно несвойственную своему значению оценку, и эта-то преувеличенная, часто до безумия, оценка удерживается до тех пор, пока мировоззрение руководителей прессы и публики остается то же самое. Примеров такого несоответствующего содержанию значения, которое в наше время, вследствие взаимодействия прессы и публики, придается самым ничтожным явлениям, бесчисленное количество. 

   Поразительным примером такого взаимодействия публики и прессы было недавно охватившее весь мир возбуждение делом Дрейфуса. Явилось подозрение, что какой-то капитан французского штаба виновен в измене. Потому ли, что капитан был еврей, или по особенным внутренним несогласиям партий во французском обществе, событию этому, подобные которым повторяются беспрестанно, не обращая ничьего внимания и не могущим быть интересными не только всему миру, но даже французским военным, был придан прессой несколько выдающийся интерес. Публика обратила на него внимание. Органы прессы, соревнуя между собой, стали описывать, разбирать, обсуживать событие, публика стала еще больше интересоваться, пресса отвечала требованиям публики, и снежный ком стал расти, расти и вырос на наших глазах такой, что не было семьи, где бы не спорили об l’affaire. Так что карикатура Карандаша, изображавшая сперва мирную семью, решившую не говорить больше о Дрейфусе, и потом эту же семью в виде озлобленных фурий, дерущихся между собою, совершенно верно изображала отношение почти всего читающего мира к вопросу о Дрейфусе. 


Люди чуждой национальности, ни с какой стороны не могущие интересоваться вопросом, изменил ли французский офицер, или не изменил, люди, кроме того, ничего не могущие знать о ходе дела, все разделились за и против Дрейфуса, и как только сходились, так говорили и спорили про Дрейфуса, одни уверенно утверждая, другие уверенно отрицая его виновность.

И только после нескольких лет люди стали опоминаться от внушения и понимать, что они никак не могли знать, виновен или невиновен, и что у каждого есть тысячи дел, гораздо более близких и интересных, чем дело Дрейфуса»


   Особенно Толстой осуждал русских, принимавших участие в этом деле: «Нам, русским, странно заступаться за Дрейфуса, человека ни в чем не замечательного, когда у нас столько исключительно хороших людей было повешено, сослано, заключено на целую жизнь в одиночные тюрьмы».

   Толстой видел в деле Дрейфуса проявление массового умопомешательства: весь мир лежит во зле, а они спорят о какой-то отдельной несправедливости.

   Но здесь, как мне кажется, нам, не обладающим этическим пафосом и пророческим темпераментом Толстого, стоит задать вопрос: почему именно эта несправедливость стала скандалом века, главной политической проблемой Франции и приковала внимание всего мира? Почему именно эта скандальная история была травмой и камнем преткновения для целого ряда социально политических групп, как во Франции, так и за ее пределами. Почему именно «ураган дела Дрейфуса» (определение Ромена Роллана) послужил «взрыву протеста мировой совести», стал «этапом в истории сознания человечества».

    Думается, что к эпохе дела вполне созрел и стал постепенно проявлять себя феномен мировой новостной повестки дня, концептуальной повестки, адженды связанной с порядком приоритетов. Это то, что раздражало Толстого. Это то, что решил использовать Герцль, внося сионизм на политическую карту мира. 

   Венский журналист понял, что сионизм может победить только работая с мировым общественным мнением, находя себя в международной новостной повестке. Он научил сионизм таким тривиальным истинам как:

1. Факт не является фактом до тех пор, пока не займёт своё место в сознание общества
2. Восприятие определяет результат действия не менее, чем само действие
3. Мы не одни во вселенной, а потому создание благоприятного имиджа играет решающую роль.

   Герцль первым пробил брешь в еврейском и мировом общественном мнение, превратив национальное решение еврейского вопроса из темы обсуждаемой на страницах провинциальных газет (ни имевших широкого отклика, ни среди еврейской общественности, ни среди неевреев) в проблему, которая становится достоянием первых полос крупнейших газет всего мира.

   Популярный венский фельетонист, он как никто другой осознавал, что решение еврейского вопроса не будет достигнуто только путём серой и "муравьиной" работы на задворках международной политики и культуры.

   Статьи в "ha-Цифра" и "ha-Шилоах" не в состоянии мобилизовать массовую поддержку, необходимую для столь революционного предприятия. Нужно дерзкое и не лишенное авантюризма выступление в самом центре международной политики, в мировом порядке новостей и приоритетов…
 

 Каким видел решение еврейского вопроса Герцль до Дела Дрейфуса?


   Ханна Арендт писала: «Единственным видимым результатом этого дела было рождение сионистского движения. Только таким и мог быть политический ответ евреев на антисемитизм и только такой родиться новая идеология, в которой отразилось отношение евреев – впервые серьезное! – к той враждебности, которой суждено было вскоре вынести евреев в центр мировой истории». 

   Как известно, решающим событием, приведшим к крутому повороту в жизни Герцля, сделавшее его основателем политического сионизма, и этим, быть может, изменившим весь ход еврейской истории, явился процесс Дрейфуса.

   Но понятно, что Герцль задумывался над решением еврейского вопроса и задолго до того как увидел, состоявшейся в сердце Парижа, церемонию разжалования, когда преломляли шпагу капитана, срывали погоны и орденские ленточки с мундира обвиненного, а толпа требовала физической расправы над несчастным.

    До дела Дрейфуса Герцль много раз думал о том, как решить еврейский вопрос. Как одно из возможных решений он видел массовый "добровольный и почетный переход" в христианство. Он представлял это событие (судя по записи в дневнике 1895 г.) примерно так: «Года два назад я хотел решить еврейский вопрос, по крайней мере в Австрии, с помощью католической церкви. Я пытался получить гарантии от австрийских епископов и через них получить аудиенцию у папы римского, чтобы сказать ему: помогите нам в борьбе с антисемитизмом, а я создам среди евреев сильное движение, с тем, чтобы они свободно и достойно приняли христианство. Свободному и достойному в том смысле, что вожди этого движения, и прежде всего я сам, останутся евреями и в качестве евреев будут пропагандировать принятие религии большинства. При свете дня, в полдень, переход в другую веру откроется под звон колоколов торжественным шествием к собору Святого Стефана (в Вене). Не стыдливо, как раньше поступали единицы, а с гордо поднятой головой. Тот факт, что сами вожди этого движения, оставаясь в рамках иудаизма, проводят народ лишь до порога церкви, а сами останутся снаружи, возвысит все это дело и придаст ему глубокую искренность.

Мы стойкие образовали бы переходное поколение, оставаясь верными религии своих отцов. Молодых сыновей, однако, следовало превратить в христиан, пока они еще не достигли возраста собственных решений, когда крещение выглядит как трусость или карьеризм. Как всегда, по своему обыкновению, я представил себе это дело во всех деталях, в своем воображении вступил в переговоры с архиепископом венским, беседовал с папой римским, которые, впрочем, весьма жалели, что я принадлежу только к переходному поколению…».

 

                                                                         Рождение политического сионизма

 

    Парижский корреспондент венской газеты "Neue Freie Presse" описывая политическую жизнь во Франции, колыбели европейского прогресса, на знамени которой еще в дни великой революции, были начертаны слова: "свобода, равенство, братство", страны, которая была первой, предоставившей евреям в 1791 году гражданское равенство,  постоянно освещал и еврейский вопрос -  в стране, которая после панамского скандала лидировала по распространению расового антисемитизма выпуску антисемитской литературы.

   
   Историческая прозорливость Герцля состояло в том, что он увидел в деле Дрейфуса генеральную репетицию (к счастью, в то время неудавшуюся) будущего геноцида.

    Либеральное сознание XIX века считало, что религиозные и расовые предрассудки исчезнут благодаря просвещению. Оно видело решение еврейского вопроса в эмансипации, т. е. окончательном уничтожении унаследованных от средневековья правовых норм, ограничивающих права евреев. Предполагалось, что когда будут взломаны стены гетто и евреям предоставлены равные со всеми права на участие в хозяйственной, гражданской и политической жизни, еврейский вопрос отпадет сам собой — подобно тому, как с установлением веротерпимости сам собою отпал вопрос о неравноправии религиозных диссидентов.


   В молодости так думал и Теодор Герцль. Более того он разделял пренебрежительный взгляд многих ассимилированных евреев по отношению к «не тем» евреям, к евреям, которые недостаточно европейцы, недостаточно просвещенны, еще не вышли из гетто, дурно пахнут и продолжают находится в заднице талмудического иудаизма.

   Капитан Дрейфус, казалось, должен был быть идеальным подтверждением той идеи, что равноправие и последующая естественная ассимиляция снимает еврейский вопрос — этот вопрос был чужд ему до постигших его несчастий, остался чужд и после освобождения.  

   Встретившись с освобожденным Дрейфусом, Клемансо писал: « Он походил на торговца карандашами. То был единственный человек, ничего не понявший в деле Дрейфуса». И тем не менее именно на этого ассимилированного "торговца карандашами" обрушилась вся сила антисемитских убеждений — "бьют не по паспорту, а по морде".

   Такое прочувствованное биение по морде, осуществляемое властями и немалой частью граждан страны, гимн которой возглашает: "Liberte, liberte cherie!", послужило важнейшим основанием для ключевого тезиса сионистов о том, что религиозная нетерпимость может быть избыта эмансипацией, но против расовой ненависти никакая эмансипация и даже ассимиляция не поможет, и единственный выход — создание своего национального очага.

   Спустя сорок лет та же коллизия, но в неизмеримо более ужасном виде повторилась в Германии — такие же немецкие "торговцы карандашами", в числе которых были и инвалиды Первой мировой войны, убеждались, что даже рука или нога, потерянная ими в боях за "Deutschland, Deutschland über alles", не имеет для великогерманских патриотов никакого значения — они евреи.

   Качественно иной антисемитизм носил расовый характер и решительно менял правила игры. Еврей не мог выслужиться, заслужить прощения, стать другим.

   Новый расовый антисемитизм, принципиально отличный от предыдущих формы юдофобии, не требовал от евреев измениться, отрицал возможность ассимиляции и исправления еврея, он вообще не был готов терпеть евреев в любом качестве. Новый расовый антисемитизм ненавидел еврея не за то, что он не христианин, не за то, что он не служит в армии, а из-за того, что он еврей.

   Отсюда открытие Герцеля о необходимости государства-убежища, как первого шага к нормализации еврейского народа. Это было типичное открытие дилетанта - решил неразрешимый вопрос, поскольку не знал, что он неразрешим. Эйнштейн очень часто говорил, что великие открытия делает тот, кто не обременен знаниями почему это не получится. Герцля часто упрекали в том, что все его выступления о решение еврейского вопроса при всём их наружном блеске отсутствием глубины. Но поверхностность и "лозунговость" эффектных "венских" языковых оборотов Герцля была явным плюсом в столь запутанном деле как еврейский вопрос.
Он не придумал ничего нового, просто не путался в лишнем, а увидел главное. "Еврейское государство". Государство на "Земле обетованной". Воплощение вековых мечтаний древнего народа. Романтика возвращения на историческую Родину - "землю предков". Да!

   Но… Это прежде всего государство - убежище. Спасение еврейского народа - главная цель политического сионизма. Наступление расового антисемитизма - диагноз поставленный сионизмом. Еврейское государство - вот единственный, с точки зрения Теодора Герцеля, способ спасения. 

                                                                                                                                   Живой Журнал davidaidelman

AddThis Social Bookmark Button

Комментарии   

 
0 #1 ДрейфусGuest 20.07.2016 18:46
[fv]ВИНА Ни загадки, ни тайны, ни ребуса – Иудейские сплошь имена: Дело Бейлиса и дело Дрейфуса, И одна у обоих вина. И вине таковой нет прощения – У пророка застыла слеза: Кто ж простит, чтоб еврейские гении Открывали незрячим глаза? Та вина, словно космос, бездонная Со времён основанья основ, А вокруг равнодушие сонное, И доносится клич «Бей жидов!». И на Марсовом поле у Дрейфуса Отнимали и веру, и честь, И вершили в Украйне над Бейлисом Негодяи неправую месть. С офицера, глумясь над республикой, Эполеты срывал юдофоб, Пред гогочущей киевской публикой Суд еврея вколачивал в гроб. Так случилось в обеих историях, Что сбежала бездарная ложь, Но осталась нацизма теория, От которой никак не уйдёшь. «Колесо омерзения» вертится, Мглу веков освещают умы: Дело Дрейфуса и дело Бейлиса – Это я, это ты, это мы.[/fv]
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить


Похожие статьи:
Следующие статьи:
Предыдущие статьи:

 
Интересная статья? Поделись ей с другими:
Баннер

Наша рассылка

Введите Ваш e-mail:

Создано в FeedBurner

Следи за обновлениями

Отдых и туризм в Израиле. Туры в Италию, Иорданию, Египет. Экскурсии Игоря Торика.
  Add Site to Favorites
  Make Homepage

Перевод

Рейтинг@Mail.ru

Израиль - каталог сайтов, рейтинг, обзоры интернета

Seo анализ сайта

 

Free counters!