Mishmar.Info

А телефонная трубка болталась и раскачивалась на шнуре...

В декабре прошлого года в Еврейском музее Нью-Йорка проходила выставка «Марк Шагал и художники русского еврейского театра». Саша Свиридова в 190-м номере «МЗ» написала: «Не хватает воображения представить, как бы такая выставка называлась в сегодняшней Москве, где когда-то открылся этот театр. И сердце сжимается, когда в черно-белой кинохронике, включенной в экспозицию в качестве гаранта достоверности, видишь главные кадры: ГРОБ с телом Михоэлса. А так хотелось порадоваться картинкам… Увы, многое знание умножает скорбь. Всё представленное на этой выставке было уничтожено в Советской России лично по указанию «товарища Сталина», но больше всего кровавых следов оставило тело легендарного актера и режиссера Соломона Михоэлса». 
Речь – о следах. 

Именно Михоэлс как народный артист СССР, как глава Еврейского антифашистского комитета значился первым в сталинском расстрельном списке конца сороковых-начала пятидесятых годов прошлого столетия. 

Именно Михоэлс был «удостоен» высшего цинизма власти: краткого некролога в «Правде» о гибели в автомобильной катастрофе, и именно ему убившая его власть организовала шумные похороны... 

Больше всего на той нью-йоркской выставке меня поразили выставленные на всеобщее обозрение очки Михоэлса, найденные при нём после убийства в заснеженном Минске 13 января 1948 года. Вот они - с отвалившимися дужками - перед вами .

Никогда ни на одном фото не видел Михоэлса в очках. И со времени той экспозиции в Нью-Йорке думал, откуда они взялись в кармане великого актера?.. 

Ответ на этот вопрос я всё же нашел, но о нем – чуть позже. А пока что, накануне 57-й годовщины того расстрельного дня, скажу о главном. 

12 августа 1952 года – черная отметина в истории советского, да и не только советского, еврейства. В тот день на Лубянке, спустя четыре года после убийства Михоэлса, были расстреляны руководители и наиболее активные члены Еврейского антифашистского комитета – ученые, актеры, литераторы, общественные деятели. 

Ни на следующий после расстрела день, ни через неделю или месяц во всем еврейском мире ничего не произошло: не было демонстраций протеста, не было митингов, траурных заседаний. Подобная реакция советских граждан на репрессии в своей стране вполне объяснима, но промолчал никогда ничего не боящийся весь остальной «цивилизованный» мир – как молчал он в годы Второй мировой, когда нацисты уничтожали миллионы евреев, а так называемые борцы с нацизмом возвращали в ад корабли с бежавшими из этого ада... 

Казалось бы, сегодня об этой черной дате в еврейской истории известно почти всё. Опубликованы сотни книг и статей, научных исследований и протоколов допросов, свидетельств родных и близких, даже признания убийц. 

Мы действительно знаем многое – особенно из опубликованного в последние два десятилетия. Масса потрясающих документов – хранящих в себе боль и кровь лубянских допросов под пытками, клевету и подчистки в протоколах, слезы родных и близких. Есть среди нас и такие, которые на своих житейских «завалинках» в Москве и Нью-Йорке, Киеве и Хайфе, Мельбурне и Берлине всё доподлинно знают – даже больше историков. Даже больше того, что было на самом деле. Знают, кто был «плохим» на допросах, а кто – подписывал протоколы не глядя. Знают, кто на кого донёс и кто о ком не сказал ни одного подлого слова. 

Осенью 2002 года Левия Гофштейн, дочь талантливого еврейского поэта Давида Гофштейна, расстрелянного в том черном августе 52-го, позвонила мне в Нью-Йорк после того, как мы в « Форвертсе» опубликовали заметки одного молодого израильского журналиста о книге воспоминаний Фейги ее матери Гофштейн: «Леонид, представляете, этот шлимазл стыдит меня за «монополизацию» памяти о моем отце. Он – стыдит – меня! А мне – стыдно за него...». 

Что тут скажешь? 
Я знаком, дружил и дружу со многими «монополистами» - такими, как Тала и Нина Михоэлс, Левия Гофштейн (светлая ей память!), Алла Зускина-Перельман, Лариса Шехтман-Берни, другими детьми выдающихся наших прозаиков, поэтов, актеров. Все они – каждый по отдельности и все вместе – конечно же, монополисты памяти о своих родителях. Как, впрочем, и каждый из нас – ибо только мы, и никто другой, знает наших родных и близких так, как знаем и помним их мы. 

В дочерях расстрелянных в августе 52-го до сих пор сидят осколки той антисемитской войны с «безродными космополитами», «врагами народа», «иностранными шпионами», «убийцами в белых халатах». Те осколки болят и во мне. 

... А что же очки Михоэлса? 

Два дня назад я позвонил Тале, Наталье Соломоновне Михоэлс, услышал ее низкий хрипловатый голос, спросил о здоровье и – продолжает ли курить. 

- Да, Лёня, продолжаю. Ничего с этим поделать не могу. 
- Тала, у меня к вам несколько вопросов. Вы слышали о выставке в Нью-Йорке в конце прошлого года? Там в экспозиции было немало и о Михоэлсе. Вас на нее не приглашали?
- Нет, не приглашали. Да я бы и не полетела – не очень здорово себя чувствую.
- Среди экспонатов выставки были представлены очки вашего отца, а на табличке под ними значилось: «Собственность Н.С. Михоэлс», то есть ваша.
- Да, моя собственность, это так. 
- А разве Соломон Михайлович носил очки?
- В повседневной жизни – нет, но надевал, когда читал. Во всяком случае, они всегда были при нём.
- Где нашли эти очки?
- В папином пальто сразу после убийства. 
- А как они оказались у вас?
- Это была какая-то странная история. В один из дней января 48-го ко мне пришли какие-то люди с чемоданчиком папы – он с ним уезжал в Минск, и сказали: «Мы возвращаем вам это». «Что – «это»?» – спросила я. Они открыли чемоданчик, а там сверху лежала бумажка, на которой корявой рукой, карандашом, с тремя ошибками в четырех словах было написано: «Вещи, найденные у убитого Михоэлса». 
- Так и было написано: «... у убитого»?
- Да, именно так. И это было, пожалуй, первым после похорон папы, пусть и непредумышленным, признанием властей в том, что папа был убит, а не погиб в автомобильной катастрофе. 
- Тала, а эти люди, пришедшие к вам домой после похорон, - они были из МГБ?
- Нет, простые милиционеры, которым, видимо, поручили вернуть семье убитого тот папин чемоданчик. 
- В нем были не только очки?
- Нет. Еще там была коробка для грима, но грима в ней почему-то не было. Даже не знаю, почему. Может папа повез коробку в Минск, чтобы показать актерам? Еще в чемоданчике были папины перчатки... 

Тале и Нине Михоэлс, дочерям великого актера, «повезло» больше, чем Эстер Маркиш: им принесли отцовский чемоданчик прямо домой. 

А вот Эстер... 

В своей книге «Столь долгое возвращение...», изданной в Тель-Авиве ровно 20 лет назад, она вспомнила о том, как власть возвращала ей совсем иной «чемоданчик»... 

«Часто я приглашала уцелевших друзей Маркиша - для консультаций, советов и небольших совещаний. Во время одного из таких совещаний раздался телефонный звонок. 

- Говорят из финансового отдела КГБ. За нами должок остался, - услышала я. 
- Какой должок? Ведь мне вернули все деньги, которые я передавала мужу. (Из денежных передач, которые у меня принимали в Лефортовской и Лубянской тюрьмах, Маркиш за все годы заключения не получил почти ни копейки). 
- Нет, вам еще ... причитается за зубы. 
- Какие зубы? 
- За золотые коронки. 

Я закричала не своим голосом. Друзья выбежали в коридор и подхватили меня - я была в обмороке. 

А телефонная трубка болталась и раскачивалась на шнуре, и голос счетовода смерти продолжал сотрясать мембрану сердитым бурчаньем. Кто-то схватил трубку и крикнул в нее: 
- Будьте вы прокляты! Оставьте ее в покое!..». 

Всем нам, монополистам памяти, никогда не забыть счетоводов смерти.

< Предыдущая		Следующая >